Вячеслав ГВОЗДКОВ: Литовские артисты экзамен на чувство юмора выдержали блестяще!

Второй этаж. Поднимаюсь по лестнице. Фойе Молодежного театра у выхода на балкон. Накурено, как в кабинете у редактора. Только что закончилась репетиция. Работа идет над спектаклем «Академия смеха» по пьесе японского драматурга Коки Митани. Комедия смешная до слез: история о единстве противоположностей, одиночестве и творчестве, цензуре и смехе.

Фабула такова - 40-е годы. Япония. Штатный драматург приходит к Цензору, чтобы получить разрешение на постановку новой комедии по мотивам пьесы Шекспира «Ромео и Джульетта». Однако Цензор не дает Автору разрешения, но предлагает внести в пьесу изменения. Драматург принимает «вызов» Цензора и «творческий поединок» затягивается на магические 7 дней. Зрителя ждет неожиданный финал.
22 и 23 февраля состоится премьера. Актеры - Костас Сморигинас и Сережа Иванов убегают обедать. Перекур. Мой собеседник – Вячеслав Гвоздков - актёр, театральный режиссёр, заслуженный деятель искусств России и Узбекистана, руководитель Самарского драматического театра, поставил более 150 спектаклей. Номинирован на престижнейшую театральную премию «Золотая маска» - лучшая работа режиссера.



- Шпагу отнесите!- кричит режиссер, указывая на самурайский меч. - Или я потом занесу. Ну что, начинаем?

- Начинаем. Как Ваши дела?

- Как дела? В смысле?

- Это мой первый вопрос. Как ваши дела?

- А-а-а! Дела нормально. Трудно бросать театр в середине сезона, но я вот вырвался. Выпустить спектакль в Вильнюсе надо. Первый этап работы здесь был в ноябре. Чуть-чуть поработали. Я проверил, смогу ли я с этими актерами сделать спектакль.

- И как?

- Пока все - Слава Богу!

- А кто выбирал актеров?

- Во-первых, Костаса Сморигинаса я лет 30 уже знаю как актера. Я его еще видел в тех знаменитых спектаклях Някрошюса «Квадратик», «Дядя Ваня». Но мы давно с ним не виделись и мне важно было посмотреть на него, узнать, что у него с чувством юмора. Потому что комедию играть без чувства юмора артист не может. Потом хотел посмотреть, как он фактурно выглядит. Год назад здесь ставил спектакль мой товарищ Валера Гришко - «Полет над гнездом кукушки». Вот он мне и подсказал – есть Костас и Сережа Иванов, он, правда, русский, но по-русски ни черта не понимает. Приехал я в Вильнюс и говорю: «Ты что, Сережа, правда ничего по-русски?» Но, оказалось ,что в-общем, вполне мы нормально изъясняемся.

Дело в том, что разговор о постановке возник очень давно. Это ремейк. У меня этот спектакль был поставлен 10 лет назад и в нем играли два замечательных актера - Саша Амелин и Олег Белов. Альгирдас Латенас, сразу как увидел спектакль у меня в Самаре, предложил ставить его в Вильнюсе. Но я отказался. Не хотел его никуда переносить, пока он у нас в Самаре шёл. Такие актеры, как у меня играли – это, действительно, была золотая пара. Но у нас случилось несчастье – Саша Амелин умер летом, молодой человек, ему не было еще и 50 лет. A у Олега случился инсульт. Вот эту золотую пару я потерял.

Спектакль был успешным, его хорошо смотрели зрители, он мог бы у меня идти и еще 10 лет. Мы его много куда вывозили. Были с ним и в Америке на гастролях. Мне было жалко, что эта пьеса не будет идти, и я решился поставить спектакль в Вильнюсе. Но поставил условие – сначала поработаю с актерами и когда я пойму, что это может получиться, тогда и договоримся о времени выпуска.

- Значит, Костас экзамен на чувство юмора прошел?

- И Сережа тоже.

- Чувство юмора – это философский способ мудро относиться к жизни. Звучит очень актуально. О чем «Академия смеха»?

- Во-первых, это комедия необычная. Я считаю, что это одна из лучших пьес конца 20 века. И не смотря на то, что она японская, в ней очень общечеловеческие и очень современные вещи. Дело в том, что и в России, и в Литве одни и те же процессы происходят, особенно, в театре. Многие кинулись в откровенное зарабатывание денег, стали ставить дурно вкусные комедии. Публика любит развлекаться, и театр часто сбивается на низкопробность.



- Испытание „вседозволенностью“?

- Да. Ведь цензуры нет. А какая-то она все же должна быть. И, прежде всего, она должна исходить от нас самих. Я считаю что культура – это самоограничение. Художник сам должен понимать границы культуры. Куда нельзя заходить - не дозволено заходить. Вот эта внутренняя цензура должна быть в человеке. А в пьесе встречается два персонажа – это цензор и драматург. Цензор – человек ограниченный правами и законами. Но здесь такой хитрый механизм в пьесе - она была написана в 2000 году. Написал ее достаточно молодой человек, ему не было тогда и 40 лет. А действие происходит в 1940 году, накануне Второй мировой войны. И те процессы, которые происходили и в СССР, и в Японии, и в Германии они очень одинаковые. Цензура была очень жесткая. Мы это знаем сами. Я уже начинал режиссером в советское время и знаю что это такое. Поэтому столкновение двух мировоззрений - чиновника и человека от искусства, драматурга, который превыше всего ценит свою собственную свободу и свое право на творчество, что часто не совпадает с внутренней культурой. Взаимоотношения этих людей, это взаимообогащение – и есть процесс пьесы .

Цензор - простой человек, офицер. И его внутренняя культура оказывается богаче и интересней, чем у Драматурга. И здесь очень интересный процесс взаимообогащения - когда цензор пытается заставить драматурга существовать в рамках цензуры, а на самом деле это его крестьянская культура подсказывает ему какие-то вещи, которые драматург не в состоянии увидеть. И тут я принципиально изменил финал. Когда я взял эту пьесу, то первый вопрос, который я задал себе и актерам: какую же пьесу в итоге написал драматург? Если так, как у Кокки Митани написано, что в конце они опять читают пародию, которую сочинял драматург, – это же пародия на "Ромео и Джульетту". Там Камичио и Ония принимают яд анальным способом (потому что, по замечанию цензора, приняв яд орально, нельзя потом еще полчаса на сцене разговаривать), то я задаю себе вопрос: а ради чего все это было? Разве он эту пародию в итоге написал? И мне кажется, в пьесе есть очень интересный перипетийный поворот: когда цензор уже разрешает к постановке пьесу, а молодой драматург, доверившись, начинает болтать, что в этом его смысл борьбы с властью, цензор вырывает лист со штампом и говорит: "Я запрещаю Вам эту пьесу ставить. Переписать!" И драматург на утро приносит пьесу, а вот какую - зритель должен понять.

За ночь Драматург и написал пьесу – «Академия смеха». Пьесу о взаимоотношениях цензора и драматурга. Вот в результате их общения родилась пьеса, которую мы сейчас с Вами и увидели. Тогда получается, что он действительно пришел с пародией довольно низкопробной, а в итоге написал замечательную пьесу. Мне кажется, тогда появляется смысл. Кокки Митани в своих интервью везде говорит, что он учился у Чехова. Так вот, в итоге, его герой – Цубаки – если он вначале пришел простым беллетристом, то в конце, он, может быть, приблизился к Чехову.

Когда мы в Америке играли «Академию смеха», ко мне подошли критики и говорят: "У нас на Бродвее эта пьеса провалилась. Что вы играете? Вы какую-то другую пьесу играете?" “Да нет, - говорю, – то же самое. Просто мы внесли в нее тот смысл, который должен был быть”.

- Пьеса играется в переводе. Как не потерять тонкий юмор и смысл?

- Да, ведь пьеса написана на японском языке, мы же японского не знаем, а перевод на русский был сделан с английского. И не известно, что там в английском переводе внесли. В русском варианте мы очень много импровизировали и сочиняли, особенно те репризы, тот юмор, который есть. Ну, например, Родина-Смородина. А в литовском языке надо было найти синонимы, обороты, надо было репризность сохранить, а часто это не совпадает. Но мы с актерами и с переводчиками сделали свой вариант, приладив его к литовскому языку, чтобы эти репризы, это смешное было понятно зрителю.

- Режиссер должен зарабатывать, должен быть ориентирован на успех. Зачастую зритель, приходя в театр, более искренен, чем сам драматург.

- Сейчас, к сожалению, идет такое нравственное падение, и театр часто помогает в этом. Поэтому я считаю, что цензура должна быть. Прежде всего внутренняя, у самого художника. Он должен нести ответственность за то, что он делает. Прежде всего драматург или режиссер. А мы часто идем на поводу у публики. Публике нужны развлечения, но даже комедия, как говорил Мольер, «развлекая, поучает».

- «Академия смеха» – это хвала цензуре?

- Это хвала самоцензуре. Внутренней цензуре художника.

- Вам как руководителю театра сложно сочетать прагматизм и романтизм в творчестве?

- Доля здравого прагматизма должна быть. От этого никуда не денешься. Когда мы берем пьесу – мы должны ставить какие-то задачи перед собой. И прежде всего должны угадать живет ли эта тема, эта проблема в зрительном зале. Будет ли она интересна зрителям. Скажем, пьеса Максима Горького "На дне". В начале ХХ века ее поставил МХАТ, потом в советское время я даже в дипломном спектакле играл Барона, и, честно говоря, я не понимал социальной проблемы этой пьесы. Ведь у нас же не было тогда бомжей и бывших людей не было. Я когда за границу ездил, удивлялся тому, что люди там спят в картонных ящиках, роются в помойке, для нас же это было невозможно. И вдруг у нас появились бывшие люди, люди без определенного места жительства. Тогда опять зазвучала тема горьковского дна - этих людей, которых жизнь вот так опрокинула. Сегодня опять становится современным Островский, который писал в начале зарождающегося капитализма в России. А сегодня мы находимся в диком капитализме.

Мы в своем театре сейчас “Варваров” ставим Горького – очень современная пьеса о молодых реформаторах, которые болтают много, деньги воруют, а ничего не строят. Оказывается, очень современная пьеса.

- Один западный театральный критик сказал о современной русской драматургии: «Вы начали повторять наш плохой театр и вы нам теперь не интересны».

- И он совершенно прав. Все обрели свободу и решили, что на сцене можно показывать всё. Но это на столько мелко и не интересно. Это демонстрация отсутствия культуры. Я новую драму не принимаю, кроме, пожалуй, Василия Сигарева. Это драматург, который действительно знает, про кого он пишет и что пишет. Там есть чрезмерность, но все-таки он - драматург!

Понимаете, мы с такой историей, с такой литературой, с такой музыкой, с такой огромной богатой культурой сейчас скатились на уровень очень не профессиональный. Мне кажется, непрофессионализм наблюдается во всем. И в режиссуре, и в актерском мастерстве.

Ко мне несколько лет назад приезжал друг из Германии. Я приглашал его ставить в моем театре. Он мне и говорит: "Хочу поставить у тебя Фасбиндера". Я до половины дочитал пьесу и говорю: "А зачем это?" А он отвечает: "Ну, надо зрителя встряхнуть". Я ему в ответ: "Это у вас в Германии напьются пива, нажрутся сосисок, потом приходят в театр и, конечно, там его надо образно и визуально по башке какой-то дубиной. А у нас бабушка приходит в магазин - колбаса подорожала на 20 процентов, у нее уже шок. У нас другая ситуация. Нельзя идти вслед за Западом. Надо искать свой путь. У нас свои проблемы есть. И их полно в классике. Мне современная драматургия не интересная, к сожалению. Как, кстати, и музыка.

- Когда Вам тяжело работать?

- Дело в том, что я работаю в таком театре, в котором за 17 лет уже все сам создал. Там мне легко работать. А тяжело бывает потому, что законы ужасные, которые не способствуют развитию театра, а, наоборот, кажется, что чиновники там сидят и думают, каким бы еще дустом нас посыпать, чтобы мы, как клопы, передохли.

Если в советское время проштрафившегося коммуниста, которого поймали с бабами, отправляли на перевоспитание в культуру, то сегодня выбирают управлять культурой людей, которые стоят последними в партийном списке. А они там не понимают ничего. Для культуры это ужасно. Вот тогда и работать тяжело.

- Как Вы оказались в Самаре?

- Я работал в театре в Петербурге в 90 годах, когда начались перестроечные процессы. В то время я, уже сделавший очень хорошую серьезную карьеру и получив театр, уткнулся в безденежье, в начало тех процессов, когда театр перестал быть интересен публике. Уличный "театр" стал более интересным политическим театром, чем мы. Публика перестала ходить в театры. В тот момент меня пригласили в Самару. Это было 17 лет назад. Я решил пересидеть в провинции, а застрял на 17 лет и собираюсь умереть там. Потому что в Самаре мы действительно занимаемся творчеством. A те процессы, которые происходят в Москве в Питере, мне не близки. У нас публика по-настоящему любит театр, а не провокацию.

- О самарской публике вообще ходят легенды…

- Да публика у нас действительно сумасшедшая. Она обожает театр.

- Ваше знакомство с Литвой?

- Я приехал специально в Паневежис в конце 60-ых годов посмотреть Мельтиниса. Я был тогда молодым и нахальным актером. Пришел к Юозасу и говорю: “Я бы хотел посмотреть ваши спектакли”. Он говорит: “А ты кто?” “Я артист из Малого драматического театра из Петербурга”. “А вам это интересно?” “Да. Я же специально приехал. Я много и слышал и читал о Вас”. Тут меня в гостиницу определили, и я целых семь дней смотрел совершенно блистательные спектакли. Я тогда познакомился с Банионисом-старшим. Замечательный совершенно человечище и актер совершенно грандиозный. Сейчас с младшим больше общаемся – он у нас поставил два спектакля в Самаре.

- Сложно все время оставаться художником?

- Мой учитель Г.А.Товстоногов говорил очень просто: “Вы останетесь художником до тех пор, пока вы будете оставаться детьми”. Вот детскость важно не потерять.

Любовь ЛЮБАРСКАЯ,

cпециально для "Обзора"

Фото автора
статья прочитана 1058 раз
добавлена 22 февраля 2013, 12:23

Комментарии

Авторские права на всю информацию, размещенную на веб-сайте Obzor.lt принадлежат редакции газеты «Обзор» и ЗАО «Flobis». Использование материалов сайта разрешено только с письменного разрешения ЗАО "Flobis". В противном случае любая перепечатка материалов (даже с установленной ссылкой на оригинал) является нарушением и влечет ответственность, предусмотренную законодательством ЛР о защите авторских прав. Газета «Обзор»: новости Литвы.
Рейтинг@Mail.ru