Публиковать нельзя отклонить [личный блог Мотке Хабада]

jewish.ru, 20.05.2019

Чем больше полномочий получал этот офицер вермахта, тем больше евреев спасал. Он разместил у себя в части тайный госпиталь для изнеможённых узников, подписывал фальшивые документы пачками и лично перевозил сотни евреев из гетто в безопасные места. Сослуживцы расстреляли его в январе 1942 года.
Об Антоне Шмиде, фельдфебеле вермахта, который был казнен за помощь евреям, мир впервые услышал во время судебного процесса над нацистским преступником Адольфом Эйхманом в 1960 году. Выступавший на процессе свидетель – один из подпольщиков Вильнюсского гетто Абба Ковнер – сослался на свой разговор с Антоном Шмидом, назвавшим «собаку Эйхмана» главным в уничтожении евреев в Европе. Эти слова об Эйхмане легли в протокол судебного заседания. Ковнер же, взяв паузу, рассказал присутствовавшим о самом Антоне Шмиде.

Вот как описывает это выступление в своей книге о процессе над Эйхманом Ханна Арендт: «На те несколько минут, которые потребовались Ковнеру для рассказа о помощи немецкого сержанта, зал суда погрузился в полную тишину: могло показаться, что публика в едином порыве решила проявить дань уважения человеку по имени Шмид минутой молчания. И в эти несколько минут, как внезапная вспышка света в кромешной, непроглядной тьме, возникла всего одна ясная и не нуждающаяся в комментариях мысль: как совершенно по-иному все могло быть сегодня в этом зале суда, в Израиле, Германии, во всей Европе и, наверное, во всем мире, если бы таких историй было больше».

Антон Шмид родился в Вене в 1900 году. В довоенные годы он был владельцем небольшого магазина радиотоваров – вел тихую, размеренную жизнь, воспитывал вместе с женой единственную дочь, не принадлежал ни к одной из партийных организаций Германии. С началом Второй мировой войны он был призван в немецкую армию. Шмид служил сначала в Польше, потом, после вторжения Германии на территорию СССР, его назначили командиром воинской части в Вильно. Его главной задачей было перераспределять солдат, по разным причинам отставших от своих частей.
Штаб-квартира его части располагалась на железнодорожной станции, вдоль которой ежедневно проходили эшелоны с депортируемыми евреями – Шмид был свидетелем и избиений, и массовых убийств. Еще до войны, в 38-м, на фоне буйствовавшего в Германии антисемитизма Шмид помог перебраться за границу многим своим знакомым евреям. Мягкий, добрый и отзывчивый, он не мог мириться с происходившим на его глазах.

Как командир части, он мог «выписывать» себе рабочих из числа узников Вильнюсского гетто. Так вот он выбирал наиболее слабых и больных – создал в мастерских на вверенной ему территории госпиталь и там буквально отхаживал и откармливал узников. По поддельным документам, свидетельствующим об арийском происхождении, он также оформлял евреев на работу в часть. Тех, кого разыскивала полиция, селил у себя в квартире, а потом обеспечивал их фальшивыми удостоверениями личности и справками о крещении, которые ему просто так выдавал священник местного монастыря.

Слух об австрийском сержанте, который всеми возможными способами помогал евреям, вскоре дошел до членов подполья. Шмиду предложили включиться в борьбу против нацистов, и он тут же согласился. На вопрос членов подполья, осознает ли он риск для жизни, Шмид ответил, что умереть придется каждому, но он предпочтет умереть, помогая людям, чем способствуя их убийству. Квартира начальника сборного пункта в Вильнюсе стала местом встречи подпольщиков. Сам Шмид на служебном грузовике перевозил тайком евреев из Вильно в другие, относительно спокойные по тем временам гетто, а членов подполья – в гетто Белостока и Кракова, чтобы и там появлялись боевые отряды Сопротивления.

К сожалению, уже через несколько месяцев, в январе 42-го, Антон Шмид был арестован гестапо. Немцы обнаружили в Лидском гетто большую группу евреев из Вильнюса, часть из которых, не выдержав пыток, рассказали, кто их доставил в Лиду. Дело Антона Шмида рассматривал трибунал полевой комендатуры вермахта в Вильнюсе. Пытаясь спасти Шмида, адвокат утверждал, что подсудимый перевозил евреев из Вильнюсского гетто исключительно потому, что хотел использовать их в качестве рабочей силы там, где, по его мнению, она была наиболее необходима вермахту. Но Шмид сам отклонил эту аргументацию, признавшись, что вывозил узников Вильнюсского гетто с единственной целью – спасти их от смерти. 25 февраля 1942 года трибунал полевой комендатуры признал его виновным в государственной измене, приговорив к смертной казни.

«Моя дорогая Стеффи! – писал Антон Шмид в прощальном письме жене и дочери. – Я должен вам рассказать, какая судьба меня ждет, но, пожалуйста, будьте мужественными, когда прочтете это. Только что военно-полевой суд приговорил меня к смерти. Сделать ничего нельзя, кроме просьбы о помиловании. Я ее подал. Решение будет не раньше чем завтра, но я думаю, это бесполезно. Мои дорогие, выше голову. С этим я смирился – это судьба. Так решил наш дорогой Г-сподь, тут ничего не изменишь. Я должен рассказать, что произошло. Здесь было очень много евреев, которых сгоняли и расстреливали на большом лугу за городом, каждый раз по 2000–3000 человек. Палачи подхватывали малышей и разбивали им голову о деревья, можете себе это представить? Прошу вас обеих, самых дорогих мне во всем мире, пожалуйста, простите мне ту боль, которую я вам причиняю, и храните спокойствие. Ведь все, что я сделал, было совершено ради спасения человеческих жизней, еврейских жизней, и этими действиями я предопределил свою судьбу. Как и всегда, я действовал во имя других и все принес в жертву. Мои дорогие, прошу вас снова и снова, пожалуйста, забудьте меня. Все предопределено, так распорядилась судьба. Заканчиваю эти строки и шлю свои благословения и поцелуи вам обеим и всем тем, кто близок мне в этом мире. Скоро я перейду туда, где Г-сподь примет меня в свои объятия».

Письмо семье передал исповедовавший Шмида перед казнью пастор. Как вспоминала жена Шмида, в тот момент, когда она читала письмо, в окна их дома летели камни и кирпичи, а во дворе горели костры из фотографий ее мужа, напечатанных в нацистских газетах, клеймивших его позором, называвших Шмида предателем и изменником. Уже после войны эту историю о нелегкой жизни матери и дочки, так и не отказавшихся во время войны от мужа и отца, услышал разыскавший их Симон Визенталь. В поисках нацистских военных преступников он собирал свидетельства людей, переживших Холокост, и заметил, что многие очень часто упоминают имя фельдфебеля Антона Шмида как своего спасителя. На основе этих свидетельств в мае 1967 года всемирным центром памяти жертв Холокоста «Яд ва-Шем» Антон Шмид был признан Праведником народов мира.
Автор Алексей Викторов
Справка ВИКИ
Беньяминас Горбульскис (Беньямин Яковлевич Горбульский, при рождении Беньомин Горбульский; 14 сентября 1925, Каунас — 14 июля 1986, Вильнюс) — литовский советский композитор, заслуженный деятель искусств Литовской ССР (1975), народный артист Литовской ССР (1985).



* * *

«Родился по инициативе своих родителей 14-го сентября 1925-го года в Каунасе — временной столице Литвы.
В 1941-м закончил каунасскую 12-ю среднюю школу и с началом войны был эвакуирован вглубь Советского Союза. Короткое время очень неудачно работал на некоторых заводах, пока не пошел добровольцем в армию. В армии научился играть на трубе и пить водку, за что был «награжден» тремя месяцами штрафного батальона [1]. В штрафбате организовал ансамбль песни и танца, артистами которого были алкоголики, рецидивисты, дезертиры и в общем активные участники самодеятельности. За хорошую работу по организации упомянутого ансамбля меня освободили досрочно, восстановили в звании (старшина) и назначили полковым капельмейстером.
Моя армейская служба закончилась в 1949 году в ансамбле песни и танца Западного фронта [2]. После этого вернулся в Вильнюс, где целый год провел, играя и выпивая в ресторанах, пока не решил учиться музыке. Музыкальную школу закончил похмельем и с похвалой [3].
На 1-й курс консерватории не был принят из-за своей прогнившей морали, поэтому на следующий год пришлось поступать на 2-ой. К сожалению, из-за своего плохого поведения co 2-го курса был отчислен и стал «недостойным звания советского студента». Пришлось подождать еще год и поступить на 3-й курс. С этого времени стал примерным студентом и закончил обучение в Консерватории.
После этого довольно долго метался и экспериментировал в вопросах семьи, пока в 1963 году не родилась дочь, и я был вынужден добровольно создать семью, которой верен до сих пор.
От своих родителей унаследовал массу буржуазных недостатков, с которыми бессмысленно борюсь до сих пор. Но, несмотря на это, являюсь человеком со здоровой моралью, и достоин доверия не только в районе Жверинаса [4], но и при выезде заграницу.
15/02/1971
Б. Горбульскис»
------------------------------
[1]. Сокращенно «штрафбат».
[2]. По-видимому, имелся в виду «Прибалтийский военный округ».
[3]. Лит: «su pagiriojimu ir pagyrimu» – игра созвучных слов.
[4]. Название района, в котором проживал Беньяминас. Довоенное название – «Зверинец».
* * *
Перевод и примечания - Мотке Хабад.
Приложение: фотокопия архивного документа (получен из Израиля).


Текст автобиографии на литовском языке опубликован ЗДЕСЬ
Сегодня в 11 часов Мотке с букетом белых хризантем прошел через ворота Антакальнисского (бывшего воинского) кладбища.
Двигаясь в колонне, он поднял над головой свой мобильник и сделал фото:

Затем остановился, повернулся на 180 градусов и повторил:
ИСТОЧНИК
Авторы: Юрий Каннер, Sofia Kreslavsky

75 лет назад, 9 марта 1943 года, болгары предотвратили депортацию своих евреев в нацистские лагеря смерти.
Этот Поступок искажался в самой Болгарии при коммунистическом режиме и тщательно замалчивался в Советском Союзе. Потому мало кто из нас вообще знает о нем. У меня воспоминания достаточно свежие – всего три недели назад мы в рамках нашего проекта «Праведники» провели в Мемориальной синагоге РЕК на Поклонной горе вечер, посвященный гражданскому подвигу болгар, спасших своих еврейских соотечественников от уничтожения. Так что возьму на себя смелость рассказать, как это было.
Болгария в годы Второй мировой являлась союзницей нацистской Германии и следовала в фарватере политики Гитлера. Здесь были приняты антисемитские законы по типу нюренбергских, евреи подвергались преследованиям и грабежу, их увольняли со службы, выселяли из городов, гнали на принудительные работы, они носили желтые звезды.
Им предстояло разделить судьбу евреев Европы – на этот счет существовал специальный договор болгарского правительства с рейхом. Для организации «окончательного решения» при МВД был создан Комиссариат по еврейским вопросам во главе с одержимым антисемитом полковником Александром Белевым. Для контроля и передачи богатого опыта в Софию прибыл заместитель Эйхмана Теодор Даннекер. В конце февраля 1943 года он подписал с Белевым договор о депортации в лагеря смерти евреев Македонии и Фракии – областей Югославии и Греции, переданных щедрыми немцами под власть Болгарии. Белев по собственной инициативе вычеркнул это уточнение – и в изданном им приказе высылке подлежали просто евреи, то есть все.
В подготовке списков и логистики участвовало много людей. Секретный приказ сохранить в тайне не удалось. Поползли слухи, стало подниматься стихийное возмущение. Еврейская община маленького городка Кюстендила послала четырех ходоков в Софию, к депутату от этого округа – заместителю председателя парламента Димитру Пешеву. Он принял ходоков у себя дома утром 9 марта. Операция по депортации евреев должна была начаться в 11 вечера. Счет пошел на минуты.
Пешев стал обзванивать депутатов. 42 из них согласились подписать парламентский протест. Пока составлялась петиция, Пешев отправился к министру внутренних дел Габровски, пригрозил ему, что парламент и царь против, пообещал публичные протесты и заставил его обзвонить крупнейшие города с приказом ждать особых распоряжений о проведении акции. Затем парламентарий обратился к царю – и добился от него устного решения отменить депортацию. Это произошло в 8 вечера, за три часа до акции.
Но борьба за евреев только начиналась. Премьер Филов потребовал лишения парламентских мандатов всех подписантов петиции Пешева. Подписи отозвали только 13 из них. Тем временем на защиту евреев поднялась православная церковь. Митрополит Стефан призывал царя, правительство и общество не допустить национального позора. Он пообещал лично спрятать евреев в церквях и монастырях. С петицией выступили крупнейшие писатели. Возмущение в обществе было столь высоко, что власти опасались выполнять свои обязательства перед Гитлером. Эшелоны, предназначенные для отправки евреев в лагеря, еще не раз уходили пустыми.
Болгария оказалась единственной страной Европы, где еврейское население во время войны только выросло. Болгары показали себя мужественным, гордым, гуманным народом. Своих евреев они не отдали. Не смогли спасти лишь 11 тысяч евреев «присоединенных земель» - Фракии и Македонии. И за это испытывали стыд и раскаяние, а виновных в той непредотвращенной депортации считали преступниками – поименно.
Вот что отличает ответственную нацию. Им стыдно – до сих пор (и я слышал это вновь от болгар на недавнем вечере цикла «Праведники» в синагоге на Поклонной) – за то, что не смогли спасти фракийских и македонских евреев. При том, что всех болгарских не отдали в руки нацистов.
Почувствуйте разницу. В Польше, где погибло почти все еврейское население, принимается закон о запрете упоминать участие поляков в истреблении евреев. В Украине убийц евреев делают национальными героями. В Литве автора книги о массовом соучастии литовцев в Холокосте подвергают остракизму. Во Франции, где евреев собирали в транзитные лагеря местные власти и полиция, отвергаются – в том числе с государственных трибун – всякие попытки призвать к раскаянию. В Голландии, где почти всех евреев отдали немцам добровольно, даже не говорят о собственной вине. Все они были жертвами нацистов – правда. Но это не оправдывает того, что приносили в жертву нацистам своих евреев.
Честь нации заключается не в том, чтобы не признавать своей вины за уничтожение своих сограждан, а в том, чтобы сознавать свою ответственность за тех, кого не спасли. Маленькая Болгария показала, как народ может уберечь себя от национального позора в самых неблагоприятных обстоятельствах. Остальная Европа не хочет на это даже смотреть. Она не сделала себе прививки от антисемитизма, и потому мы видим, как он там возрождается от любой привнесенной инфекции.
КОММЕНТАРИЙ МОТКЕ: БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ.
04.04 18:51 MIGnews.com

Премьер-министр Биньямин Нетаниягу выступил на официальной церемонии передачи личных вещей Захарии Баумеля, состоявшейся в министерстве обороны России при участии начальника Генерального штаба Вооружённых сил Российской Федерации Валерия Герасимова.
Премьер-министр сказал:
«Большое спасибо вам, спасибо президенту Путину и министерству обороны России.
Этот день и эта трогательная церемония являются ещё одним выражением особой связи между русским и еврейским народами.
Мы никогда не забудем, какую огромную жертву принесли русский народ и Красная армия, чтобы спасти человечество и еврейский народ от нацистского монстра. Сотни тысяч евреев героически сражались в рядах Красной Армии. Многие из них знакомы нам в Израиле, они до сих пор носят медали, и многие помогали в создании Армии обороны Израиля. (выделено Мотке)

Поэтому отрадно видеть общность ценностей, уважение к боевым подвигам, воинское братство и незыблемость глубинных принципов.
Хочу поблагодарить вас от имени израильского народа, от имени воинов Армии обороны Израиля и от имени отцов и матерей наших солдат»

Во время церемонии Биньямин Нетаниягу поблагодарил Владимира Путина и Министерство обороны РФ за усилия, благодаря которым останки израильского танкиста Захарии Баумеля, пропавшего без вести 37 лет назад, будут преданы земле Израиля.
Церемония сопровождалась траурной мелодией, которую исполнил оркестр Министерства обороны РФ. Флаг, которым был накрыт гроб с личными вещами Захарии Баумеля, был передан премьер-министру почётным караулом.
Видео: Рои Авраам, GPO http://bit.ly/2FZbsrQ
Леонид Школьник, «МЗ». Доживем до «Понедельника»?
В ноябре прошлого, 2018 года, в Праге в издательстве "Весна" (как еще может называться пражское издательство...) впервые на белорусском языке вышел роман еврейского писателя Мойше Кульбака «Понедельник». К этому роману мы еще вернемся, но сначала представлю моего сегодняшнего собеседника Сергея Шупу, который как раз и перевел «Понедельник» с идиша на белорусский язык.

Cергей (на снимке) родился в 1961 в Минске, окончил институт иностранных языков, работал редактором в издательстве «Мастацкая літаратура», в Центре гуманитарных исследований им. Ф. Скорины. В 1991 переехал в Вильнюс, участвовал в издании газеты “Наша Ніва”, был главным редактором “Радио Балтийские волны”. С 1997 по сей день – в Праге, журналист Белорусской редакции “Радио Свобода”.
Переводил произведения П. Мериме, Г. де Мопассана, Э. По, Х. Л. Борхеса, Б. Шульца, Э. Керета, Л. Даррелла, Б. Виана, Дж. Джойса, М. Ерговича и уже упоминавшегося М. Кульбака. Составитель и редактор двухтомного издания «Архивы БНР», автор архивного романа «Путешествие в БНР». Член Белорусского ПЕН-Центра.
Разговор с переводчиком «Понедельника» я начал с простого вопроса:
– Кто такой Сергей Шупа – журналист, переводчик, идишист? Или «всё в одном флаконе?» Кстати, твоя фамилия как-то переводится с белорусского?
- Этот простой вопрос у меня всегда вызывает затруднения… С журналистом проще - я работаю в журналистской организации, выполняю журналистские функции самого разного рода - от написания и редактуры текстов до видеомонтажа. Значит, журналист? Пожалуй, да. Но вот в какой-нибудь биографической заметке о себе мне увидеть такое определение первым было бы странно.
По образованию я - переводчик с французского языка. И хоть в дипломе не написано - на какой язык, в советском Минске вроде бы по умолчанию этим языком был русский. А вышло так, что я всю свою творческую жизнь занимаюсь художественным переводом и не с французского и не на русский.
– Как так получилочь?
– Ну, во-первых, я с раннего детства рос в атмосфере иностранных языков - мама долгие годы преподавала английский и немецкий в Минском музыкальном училище. Мир языков захватил меня настолько, что я впитывал в себя все, что только было можно в моем брежневском детстве. Чуть повзрослев, я почувствовал, что языки - это незапертая дверь в другие миры, куда нас тогда не особенно пускали. Выучи какой-нибудь язык и включи радио - и ты забудешь, в чем ты живешь и что тебе предписывают думать. Поэтому при выборе института я особо не задумывался - поступил на переводческий факультет в “мамин” иняз, а выбор французского отделения был чисто прагматическим - там были самые высокие шансы поехать на стажировку. Расчет оправдался - в 1981-82, на пике политических заморозков (Афганистан, Польша) я провел прекрасных полгода в Гренобле, где помимо того, что совершенствовался во французском, перечитал всю запрещенную литературу (то, что до того не успел услышать по радио).
При этом французский язык был у меня далеко не на первом плане. Я время от времени “влюблялся” в какой-нибудь новый язык, страну, культуру, литературу - и пополнял свой лингвистический багаж.
А параллельно с этим у меня просыпался интерес к Беларуси, ее истории, культуре, языку - потому что остро чувствовалось, что от нас это все тщательно прячут. И прятали очень эффективно: для обычного городского школьника или студента белорусскость ассоциировалась с деревней, партизанами, фольклорными лаптями и прочей подобной “романтикой”, с которой не хотелось иметь ничего общего.
Но вот неожиданно, парадоксально, захватывающе, из каких-то скрытых глубин начала подавать сигналы какая-то другая Беларусь - запрещенная, привлекательная, мистическая. Настроившись на эту волну, я начал целеустремленно ее искать - и нашел. Нашел и своё в ней место - обжился в белорусском языке, нашел в нем новые возможности для творчества. И - начал на него переводить.
– С каких языков? С французского?
– Со всех, на которых находил что-то полезное и интересное. И одним из тех языков в какой-то момент стал идиш. Когда, как и почему - это уже отдельный вопрос. Скажу только, что идишистом я бы себя назвать не отважился - более того, в дихотомии еврейского мира я скорее бы записался в гебраисты. Но вот получилось так, неожиданно и для самого меня, что я сейчас перевожу с идиша, читаю книги, расшифровываю старые письма…
– А что насчет твоей фамилии?
– Этимология - наука подозрительная, конкретно определить, откуда фамилия и что она значит, часто бывает затруднительно. Я нашел в архивах материал о своих предках до десятого колена - дошел до начала XVIII века, фамилия за это время не изменилась. Правда, уже в советские времена ее почему-то начали записывать как Шуппо, но я вернул себе старую, традиционную форму. В белорусском языке есть глагол "шупіць" со значением "соображать", "смекать". Может быть, что-то такое, а может быть, и нет.
– Поскольку уже промелькнуло в нашем разговоре корневое словечко «идиш», хочу понять вот что. Я рос в Биробиджане, центре еврейской автономии в СССР, и однажды попросил маму-одесситку научить меня идишу. Для еврейского пацана это было вполне естественно. Но вот чего вдруг белорусский пацан потянулся к этому языку – загадка. Чья тут «вина»: может, еврейской родни, если она есть? Или школьных друзей? Или дворовой шпаны с ее антисемитскими закидонами?
- Ну, если глубоко задуматься, загадки тут никакой вроде бы и нету. Беларусь была единственной страной (страной назовем ее авансом, речь идет о 1928-1938 годах), где идиш был одним из официальных языков. Практически все белорусы вступали в контакты с соседями-евреями, в городах и местечках на идише говорило больше жителей, чем на белорусском – и, по крайней мере, поверхностное знание идиша среди белорусов было обычным делом. Так что, можно сказать, это просто возврат к корням.
– Значит, корни все-таки были?
– Нет, еврейских корней у меня, насколько я разобрался в своей генеалогии, нету. Ну, несколько родственников породнились с евреями, но это к делу не относится и на меня никак не повлияло.
Школа, двор - да, это были первые уроки “мультикультурализма” в самых его неприятных проявлениях. Быть евреем было неудобно и небезопасно - по крайней мере, в атмосфере моего “разночинного” района заводских окраин, где доминировали вчерашние сельчане. Если говорить о стигматизации, евреи были на одном уровне с “крестьянами” - детьми деревни, которые не успели избавиться от “деревенского” (а на самом деле - белорусского) акцента. Шутки, анекдоты, насмешки, издевательства… И каждый, чья фамилия не Иванов, потенциально мог подозреваться в принадлежности к “другим”.
А тут еще приключились международные события, арабо-израильские войны 1967 и 1973 годов и разгул государственного антисемитизма, который пробовал маскироваться под антисионизм, волна еврейской репатриации, многочисленные разговоры и обсуждения - кто “выехал”. В общем, тема была горячей. И я – со своих 12 лет активный слушатель радиоголосов - почувствовал к ней интерес. И здесь - почти так же, как это случилось с моим “открытием” Беларуси - я отчетливо ощутил какое-то “другое дно”. Вот вроде живут рядом люди, вроде такие же, как ты, а у них - какой-то секрет, о котором мы не знаем, которым они гордятся.
– Секрет – в смысле язык?
– Да, и язык… На нем шепталась в нашем дворе древняя старушка со второго этажа со своей соседкой - мы даже не знали, как ее зовут, думаю, она других языков и не знала. На нем шутил наш сосед по даче за доминошным столом. На нем (правда, не совсем на нем) были загадочные надписи на памятниках раскопанного-перекопанного кладбища на улице Сухой. И для меня, юного лингвиста, в этом был немалый вызов. Ведь это же местное, не чужое, в каком-то смысле и наше - а я ничего не понимаю!
Научиться идишу в советском Минске в середине 1970-х было непросто - ни курсов, ни учебников, ни словарей. В открытом доступе - только журнал “Советиш геймланд” и странноватая газета израильских коммунистов “Дер вег”. Я пару раз эту газету купил, выучил алфавит, но понял, что знаний немецкого для понимания даже легких текстов совсем не достаточно.
В общем, интерес к идишу у меня обозначился, однако условий не было, особого стимула тоже, и в своих еврейских исканиях я на долгие годы полностью переключился на иврит.
– Не так давно мы в «МЗ» опубликовали рассказ талантливого нью-йоркского писателя Марата Баскина, выходца из белорусского местечка Краснополье, и там есть такой эпизод: еврейский мальчик, забравшись под одеяло, читает с фонариком роман Мойше Кульбака «Зелменяне» … на белорусской мове. У тебя же ситуация наоборотная – какая книга была первой прочитанной на идише (надеюсь, не под одеялом)?
- Первая книга пришла поздно. В середине 1990-х, уже в другой жизни в другой стране. Я был докторантом Вильнюсского университета и занимался текстологией библейских переводов Франциска Скорины (вот тут-то пригодился и иврит). И как раз тогда в Вильнюсе известный в мире идишист Довид Кац открыл свой семинар, куда я сразу же и записался. А занимались мы на семинаре тем, что читали и разбирали поэму Кульбака “Райсн”, о которой я уже и до того был немало наслышан. Это был тот момент, когда я понял, насколько Мойше Кульбак неординарный и незаслуженно недооцененный писатель. И при этом - очень наш. (курсив Мотке)
А потом в жизни случился новый поворот: я переехал в Прагу, что принесло с собой много разных перемен и отдалило мою “идишизацию”, которой все еще не хватало какого-то решающего стимула. И стимул этот, в конце концов, пришел в виде “Идиш-белорусского словаря” Алеся Астравуха, который был так прекрасен, что немедленно захотелось его на чем-нибудь опробовать. Обычно говорят - такой-то писатель или книга сто́ят того, чтобы ради них выучить их язык. Такой писатель, как вы понимаете, у меня уже был, а первой книгой, которую я прочитал на идише, была… все те же “Зелменяне”. А потом - спасибо оцифраторам за богатейшую коллекцию книг на идише в интернете - я прочитал всего Кульбака, которого только можно было найти.

– Ты прочел всего Кульбака. Какое впечатление было главным? Он открыл для тебя еврейский мир, душу народа, его смех и печаль?
- Главное впечатление - конечно, кроме удивления от того, что поэт и прозаик такого масштаба был у нас сравнительно мало известен - было увидеть знакомый мир с еврейской перспективы. Мы и так сегодня с огромным интересом открываем для себя Беларусь 1920-30 годов - она очень интересна и неожиданна, в чем-то загадочна. Мы ее потеряли в сталинских репрессиях и в огне войны, а в послевоенные годы про нее редко и вспоминали. Поэтому такой интерес вызывают сегодня книги, посвященные тем годам - о белорусизации (и идишезации!) в БССР, о сексуальной революции Беларуси 1920-х.
И важным фрагментом того утраченного мира была Беларусь еврейская. Наверное, не ошибусь, если скажу, что Беларусь была тогда сердцем Идишланда. Мы об этой еврейской Беларуси знали только из белорусских уст, из текстов белорусских писателей тех лет. Доктор Зина Гимпелевич из Канады написала даже целую монографию об образе еврея в белорусской литературе. И вот творчество Кульбака как раз дает возможность увидеть тот мир еврейскими глазами.
Конечно же, еврейский мир для меня открыл не Кульбак. О традиционном, ставшем стереотипом, мире штетла я прочитал у Шолом-Алейхема, этот образ закреплялся и другими писателями, а потом и фильмами, мюзиклами. Есть прекрасная книга, в которой схвачена и сохранена квинтэссенция еврейской жизни - “Изюминки с миндальками” фольклориста Имануэля Ольшвангера, в ней собраны шутки, анекдоты, поучительные истории, легенды, песни и загадки, причем в фонетической записи латинской транскрипцией на северо-восточном, литвацком диалекте идиша. Так, как говорили евреи где-то между Минском и Вильной. Это тот идиш, на котором говорил - и писал - Мойше Кульбак. Вернее сказать - Мейше. Произношение литературного “ой” как “эй” регулярно прослеживается в рифмах его стихотворений – очевидно, потому, что он так свои стихи слышал и произносил.
Так что для меня Кульбак еврейский мир не открыл, но существенно его обогатил, придал ему универсальное, космическое измерение. Кульбак - не бытописатель штетла, про штетл он почти что и не писал. Он прежде всего - человек Города. Но при этом, минуя штетл, неразрывно связан с белорусской природой, с лесом, полями, ощущает физическое единение с землёй.
- А параллельно ты читал периодику на идише – журнал «Советиш геймланд»? Может быть , «Биробиджанер штерн»? Какие зарубежные издания попадались? Наверное, варшавская «Фолкс-штимэ»? Или уже упомянутая тобой израильская «Дер вег»? Или – только литература? Башевиса Зингера, например? А поэзию? – была она тебе по cердцу?
- В советские времена возможности были ограничены, и я не искал погружения в идиш любой ценой. “Советиш геймланд” был для меня как-то слишком советиш, “Биробиджанер штерн” я даже никогда в глаза не видел, но, думаю, она бы меня не заинтересовала по той же причине. “Дер вег” у нас продавался, я его иногда покупал и пробовал читать.
Мне просто идиша было мало. Тем временем были у нас и настоящие идишисты (и при этом ни разу не евреи). Приведу тут пример моих ровесников, студентов Минского театрально-художественного института, которые в начале 1980-х под влиянием своего преподавателя Олега Ходыко так увлеклись идишем, что учили его по переводам знаменитой трилогии Брежнева. (Одним из них как раз и был уже упомянутый мною Алесь Астравух, автор идиш-белорусского словаря.) Приведу отрывок из его воспоминаний, озаглавленных «Мамэ-лошн ун татэ-калошн», или Реставрация идиша по-белорусски»:
«… И вот, наконец, в приложении к единственному в СССР журналу на идише «Sovetiљ Hejmland» («Советская Родина») в 1982 году вышла книжица Леонида Брежнева. Эта книга и явилась настоящей возможностью изучения идиша. «Бастильянцы» (О. Хадыка, В. Ракицкий, Н. Золотуха, Ю. Малиновский, С. Веремейчик) устраивали синхронные чтения Брежнева на разных языках (украинском, белорусском и идише), а качество переводов позволяло без труда понимать текст на идише.
Произошел даже презабавный случай. В Мстиславль с целью «контроля за проведением реставрационных работ» приехала государственная комиссия. Застав «arbeter-miљpoxe» в рабочее время лежащими в позе древних римлян, но при этом занятыми коллективным изучением «нетленки» на идише, ревизоры настолько были этим ошарашены, что не только не предъявили реставраторам никаких претензий, но и позже об этом случае никому не рассказывали и сами этого никогда не вспоминали, вероятно, приняв явь за кошмарный сон. Я думаю, что именно в этот момент пришло осознание могучей силы языка идиш!»
Я же в какой-то важный период моей жизни был в большей степени слушатель, чем читатель, и черпал свои знания о еврейском мире из радиопередач западных “голосов”. Передачи “Голоса Израиля” на русском беспощадно глушились, но ведь я понимал не только по-русски. Были специальные программы на “Голосе Америки”. Оттуда я понабрался знаний о том, что называется еврейская традиция, толком не зная, зачем мне эти знания нужны - мне просто было интересно!
А тут еще, попав летом 1977 года в Крым с моим неразлучным другом - приёмником “Океан-205”, я вдали от советских глушилок целый месяц слушал без помех “Голос Израиля” и прослушал начальный курс иврита. И все завертелось. Язык этот, помимо всего прочего, мне страшно нравился тем, что был фактически запрещен. Я даже не решился привезти из Франции купленный там во время студенческой стажировки учебник - чтобы меня после пограничного контроля не поставили на какой-нибудь учет. (Еще историйка из тех времен: знакомые выпускники Московского института военных переводчиков, где иврит изучался официально, рассказывали, что студенты, чтобы досадить своему преподавателю иврита, расклеивали по городу объявления “Научу ивриту мальчика из хорошей еврейской семьи” с его, преподавателя, телефоном…).
С того времени я если и искал какие-то еврейские тексты, то скорее на иврите. Идиш отошел в пассивную зону, “про запас”, на всякий случай. И этим случаем однажды стал Кульбак.
– Думаю, явление Кульбака не было случайным…
– Кульбаком - и благодаря ему, наконец-то и идишем - я пару лет назад занялся всерьёз. Два романа, никогда не переизданные и не переведенные в Советском Союзе и в том, на что он распался - “Мессия из рода Эфраима” и “Понедельник” - легли на мой рабочий стол. Подтолкнуло к этому и то, что жадно ища информацию о Кульбаке в интернете, я обнаружил, что эти романы не раз и не два выходили в переводах на разные мировые языки, а в Германии в последние годы начали поговаривать о “кульбакомании”…
“Понедельник” вышел в моем переводе в ноябре, “Мессия” выйдет летом. Воспользуюсь случаем высказать благодарность моему редактору, преподавательнице идиша и переводчице Асе Фруман, с которой мы фактически вместе просто-таки прожили эти две книги.
– Кстати, об издании «Понедельника» и о тебе рассказали мне прекрасная израильская журналистка Шуламит Шалит и Раечка Кульбак…
– Да, моя увлеченность Кульбаком привела меня к знакомству с замечательной женщиной - его дочерью Раисой, которая живет в Тель-Авиве. Мы с ней встретились прошлым летом и долго говорили, а теперь продолжаем регулярно общаться через интернет. Я просто восхищен ее жизненной стойкостью, скромностью, тактом и трепетом, с которым она относится к творчеству отца. Для меня она - главный читатель моих переводов Кульбака.
– Твой перевод «Понедельника» на белорусский – это, конечно, здорово! Но доживет ли читатель до «Понедельника» на русском – аудитория русскоязычных многотысячна в разных странах мира – с аудиторией французской или белорусской никак не сравнить…

– «Понедельник» - книга необычная. По духу это даже и не проза, а скорее поэзия. Там чего только нет - и революция, и философия, и мистика, и быт. В одной рецензии немецкого перевода писали, что это забытое сокровище, которое лежало все эти годы в какой-то капсуле времени... на идише эта книга вышла в Варшаве в 1926 году, в 1929-м она вошла в виленский четырехтомник собрания сочинений Кульбака. После переезда автора в Минск в 1928 году там про нее в лучшем случае молчали, а в 1937 году ее просто вычеркнули из литературы. Переиздали ее уже только в 1950 году в Буэнос-Айресе. А первый перевод - на иврит - вышел в 1947 году еще в подмандатной Палестине, где советские черные списки просто игнорировали. С тех пор роман был переведен на английский, французский, испанский и немецкий языки. И вот теперь - на белорусский в Праге. Там же выйдет и мой перевод первого романа Мойше Кульбака - "Мессия из рода Эфраима" , оригинал которого вышел в Берлине в 1924 году.
А на русский язык ни один, ни другой роман не переводились. Я перевожу только на белорусский. На русский и без меня есть кому переводить, русской культуре дополнительная поддержка не требуется. Белорусская культура и язык ведут упорную борьбу за существование, я как могу в этой борьбе участвую и думаю, что сам Кульбак - горячий патриот родной земли - меня в этом поддержал бы.
– Ранее в разговоре ты признался, что любишь читать старые письма, «расшифровывать» чьи-то откровения, открытия…
– Это так. В процессе перевода у меня возникало и возникает много вопросов и проблем, решая которые, я втягиваюсь в изучение истории, культуры, языка, материальной и духовной жизни евреев Беларуси. В частности, я занялся чтением и переводом рукописной корреспонденции на идише. Казалось бы - подумаешь, прочитать письмо. Оказалось, что это не так-то просто. Дело в том, что навыки письма по-еврейски, письма от руки - по крайней мере, в нашей части света - постепенно пропали. В 1938 году в СССР закрыли еврейские школы. Потом пришла война и Катастрофа. А после войны идиш уже не возродился. И вот через поколение-два в значительной степени пропали и навыки чтения рукописного текста.
Когда позднее возник интерес к идишу и его стали изучать - уже фактически с нуля, как иностранный язык - в качестве рукописного шрифта был выбран усредненный стандарт, который выглядит как детские прописи. А ведь самих типов еврейских почерков до середины ХХ века было великое множество! Я с лёгкостью мог бы привести примеры десятка вариантов написания рукописного алефа часто совершенно друг на друга непохожих.
И работа эта - расшифровка с виду нечитабельных почерков - мне страшно интересна: разгадывать написанное, погружаться в контекст, подключать интуицию. А за этими письмами - реальные человеческие жизни, чувства, переживания, радости и печали…

– С кем из еврейских прозаиков, поэтов, ученых ты знаком или дружен? Что тебе дает общение с ними? Задавали ли они такой вопрос: «А зачем тебе, Сережа, всё это нужно?»
– Я, наверное, знаком с такими людьми, которым со мной и так всё ясно, и поэтому такого вопроса они мне не зададут. Есть ли среди них прозаики, поэты, ученые? Да, есть лингвисты, переводчики, поэты. Но основная масса людей, которые “в теме” - это просто друзья и прекрасные люди, профессионалы в других, “неакадемических” областях. Я стараюсь не придавать особого значения тому факту, что они евреи, но тут есть момент какой-то принадлежности, вовлеченности, обладания каким-то особым знанием, открытым не для всех. И это придает нашему общению особый колорит. И знание языка (или даже двух) тут тоже играет какую-то роль.
А на вопрос, “зачем мне всё это нужно”, я, пожалуй, и сам себе не смогу ответить.
– Не хотелось ли тебе в ту пору хоть раз побывать в Биробиджане? Всё же столица ЕАО? Походить по улицам, поговорить с кем-нибудь? И, с другой стороны, - еще и еще раз побывать в Израиле, где есть сейчас театр «ИдиШпил» и нет ни одной газеты на языке идиш?
- Нет, Биробиджан был далеко и как-то с евреями у меня особенно не ассоциировался. Слово «Бобруйск» у нас звучало гораздо более по-еврейски, чем Биробиджан. В том числе и в антисемитском контексте - если хотели кого-то оскорбить, то упоминали скорее “Бобгуйск”, чем “Бигобиджан”…
Побывать в Израиле - да. С середины 1970-х я часто слушал радио, в том числе “Решет Бет”, который транслировался на коротких волнах, хорошо знаю популярную музыку тех лет. И - снова же - страна была за семью замками, туристом туда не съездишь, а билет в один конец - это была не моя ситуация. И снова же - это к идишу прямого отношения не имеет.
Но вот стал я ездить в Израиль - и теперь жадно ловлю ухом каждое слово на идише. Правда, слышу я тот идиш в специфическом контексте - в иерусалимском районе Меа Шеарим, в Бней-Браке. Последний раз, когда я летел из Израиля, в самолете рядом сидела семья харедим, пять детей. Две девочки лет по тринадцать всю дорогу щебетали на идише - и, закрыв глаза, я пробовал представить, что я в Минске 1920-х…
============

Примечание Мотке
Возможно, не все знают, что в Беларуси в 1920-30-е годы (вплоть до 1936) было четыре (!) государственных языка. В освобожденном от польской оккупации Минске 31 июля 1920 г. принимается Декларация о провозглашении независимости Советской Социалистической Республики Белоруссия (с декабря 1922 г. - БССР). В Декларации регламентировалось равноправие четырех государственных языков в БССР - белорусского, русского, польского и еврейского (идиш). Хотя на гербе четыре языка, в качестве государственных использовались лишь два, на которых все и печаталось - идиш и белорусский.
Несколько иллюстраций:




ЧИТАТЬ!
ОБЯЗАТЕЛЬНО ЧИТАТЬ!!!
ЗДЕСЬ

P.S. Мотке просит прощения у своих верных читателей за то, что им придется приложить усилие и сделать лишний клик.
Бедняге не удалось выставить копию статьи.
1 2 3 4 5 >>
© 2009-2019 Газета "Обзор": Новости Литвы
Рейтинг@Mail.ru